Неточные совпадения
Автор сам чувствовал справедливость оного, но решился
выпустить эту главу по причинам, важным для него, а
не для публики.
Услыша эти слова, Чичиков, чтобы
не сделать дворовых людей свидетелями соблазнительной сцены и вместе с тем чувствуя, что держать Ноздрева было бесполезно,
выпустил его руки. В это самое время вошел Порфирий и с ним Павлушка, парень дюжий, с которым иметь дело было совсем невыгодно.
Манилов совершенно растерялся. Он чувствовал, что ему нужно что-то сделать, предложить вопрос, а какой вопрос — черт его знает. Кончил он наконец тем, что
выпустил опять дым, но только уже
не ртом, а чрез носовые ноздри.
Манилов был совершенно растроган. Оба приятеля долго жали друг другу руку и долго смотрели молча один другому в глаза, в которых видны были навернувшиеся слезы. Манилов никак
не хотел
выпустить руки нашего героя и продолжал жать ее так горячо, что тот уже
не знал, как ее выручить. Наконец, выдернувши ее потихоньку, он сказал, что
не худо бы купчую совершить поскорее и хорошо бы, если бы он сам понаведался в город. Потом взял шляпу и стал откланиваться.
Как ни придумывал Манилов, как ему быть и что ему сделать, но ничего другого
не мог придумать, как только
выпустить изо рта оставшийся дым очень тонкою струею.
Павел Иванович как-то особенно
не любил
выпускать из рук денег.
Малоспособных
выпускал он на службу из первого курса, утверждая, что их
не нужно много мучить: довольно с них, если приучились быть терпеливыми, работящими исполнителями,
не приобретая заносчивости и всяких видов вдаль.
Англичанин стоит и сзади держит на веревке собаку, и под собакой разумеется Наполеон: «Смотри, мол, говорит, если что
не так, так я на тебя сейчас
выпущу эту собаку!» — и вот теперь они, может быть, и
выпустили его с острова Елены, и вот он теперь и пробирается в Россию, будто бы Чичиков, а в самом деле вовсе
не Чичиков.
Что ж за направленье такое, что
не успеешь поворотиться, а тут уж и
выпустят историю, и хоть бы какой-нибудь смысл был…
Однако мне всегда было странно: я никогда
не делался рабом любимой женщины; напротив, я всегда приобретал над их волей и сердцем непобедимую власть, вовсе об этом
не стараясь. Отчего это? — оттого ли что я никогда ничем очень
не дорожу и что они ежеминутно боялись
выпустить меня из рук? или это — магнетическое влияние сильного организма? или мне просто
не удавалось встретить женщину с упорным характером?
Только это ничего, Соня: посижу, да и
выпустят… потому нет у них ни одного настоящего доказательства, и
не будет, слово даю.
Он протеснился; но провиантскому
не хотелось так легко его
выпустить, с одними только ругательствами: он схватил со стола стакан, размахнулся и пустил его в Петра Петровича; но стакан полетел прямо в Амалию Ивановну.
Стараясь развязать снурок и оборотясь к окну, к свету (все окна у ней были заперты, несмотря на духоту), она на несколько секунд совсем его оставила и стала к нему задом. Он расстегнул пальто и высвободил топор из петли, но еще
не вынул совсем, а только придерживал правою рукой под одеждой. Руки его были ужасно слабы; самому ему слышалось, как они, с каждым мгновением, все более немели и деревенели. Он боялся, что
выпустит и уронит топор… вдруг голова его как бы закружилась.
— Да чего думать-то, след есть, хоть какой да есть. Факт.
Не на волю ж
выпустить твоего красильщика?
— Ничего, паны-братья, мы отступим. Но будь я поганый татарин, а
не христианин, если мы
выпустим их хоть одного из города! Пусть их все передохнут, собаки, с голоду!
— Послушайте, — повторил он расстановисто, почти шепотом, — я
не знаю, что такое барщина, что такое сельский труд, что значит бедный мужик, что богатый;
не знаю, что значит четверть ржи или овса, что она стоит, в каком месяце и что сеют и жнут, как и когда продают;
не знаю, богат ли я или беден, буду ли я через год сыт или буду нищий — я ничего
не знаю! — заключил он с унынием,
выпустив борты вицмундира и отступая от Ивана Матвеевича, — следовательно, говорите и советуйте мне, как ребенку…
Наконец, если и постигнет такое несчастие — страсть, так это все равно, как случается попасть на избитую, гористую, несносную дорогу, по которой и лошади падают, и седок изнемогает, а уж родное село в виду:
не надо
выпускать из глаз и скорей, скорей выбираться из опасного места…
— Я разбит, я убит, я
не человек более! — сказал Алексей Александрович,
выпуская ее руку, но продолжая глядеть в ее наполненные слезами глаза. — Положение мое тем ужасно, что я
не нахожу нигде, в самом себе
не нахожу точки опоры.
Трех лучших телок окормили, потому что без водопоя
выпустили на клеверную отаву и никак
не хотели верить, что их раздуло клевером, а рассказывали в утешение, как у соседа сто двенадцать голов в три дня выпало.
Листок в ее руке задрожал еще сильнее, но она
не спускала с него глаз, чтобы видеть, как он примет это. Он побледнел, хотел что-то сказать, но остановился,
выпустил ее руку и опустил голову. «Да, он понял всё значение этого события», подумала она и благодарно пожала ему руку.
Княжна Варвара была тетка ее мужа, и она давно знала ее и
не уважала. Она знала, что княжна Варвара всю жизнь свою провела приживалкой у богатых родственников; но то, что она жила теперь у Вронского, у чужого ей человека, оскорбило ее за родню мужа. Анна заметила выражение лица Долли и смутилась, покраснела,
выпустила из рук амазонку и спотыкнулась на нее.
― Левин! ― сказал Степан Аркадьич, и Левин заметил, что у него на глазах были
не слезы, а влажность, как это всегда бывало у него, или когда он выпил, или когда он расчувствовался. Нынче было то и другое. ― Левин,
не уходи, ― сказал он и крепко сжал его руку за локоть, очевидно ни за что
не желая
выпустить его.
«Честолюбие? Серпуховской? Свет? Двор?» Ни на чем он
не мог остановиться. Всё это имело смысл прежде, но теперь ничего этого уже
не было. Он встал с дивана, снял сюртук,
выпустил ремень и, открыв мохнатую грудь, чтобы дышать свободнее, прошелся по комнате. «Так сходят с ума, — повторил он, — и так стреляются… чтобы
не было стыдно», добавил он медленно.
Мальчик, краснея и
не отвечая, осторожно потягивал свою руку из руки дяди. Как только Степан Аркадьич
выпустил его руку, он, как птица, выпущенная на волю, вопросительно взглянув на отца, быстрым шагом вышел из комнаты.
— Это что за фантазия! Дайте-ка ваш пульс пощупать. — Базаров взял ее руку, отыскал ровно бившуюся жилку и даже
не стал считать ее ударов. — Сто лет проживете, — промолвил он,
выпуская ее руку.
Я благополучно спустился вниз, но
не успел
выпустить из рук последнюю, ухваченную мною ветку, как вдруг две большие, белые, лохматые собаки со злобным лаем бросились на меня.
— Схоронили? Ну вот, — неопределенно проворчала она, исчезая в спальне, и оттуда Самгин услыхал бесцветный голос старухи: —
Не знаю, что делать с Егором: пьет и пьет. Царскую фамилию жалеет, —
выпустила вожжи из рук.
— Никого
не приказано
выпускать, — и обратился к Самгину: — Объясните им: поезд остановлен за семафором, вокзал — дальше.
— Понимаете: небеса! Глубина, голубая чистота, ясность! И — солнце! И вот я, — ну, что такое я? Ничтожество, болван! И вот —
выпускаю голубей. Летят, кругами, все выше, выше, белые в голубом. И жалкая душа моя летит за ними — понимаете? Душа! А они — там, едва вижу. Тут — напряжение… Вроде обморока. И — страх: а вдруг
не воротятся? Но — понимаете — хочется, чтоб
не возвратились, понимаете?
— Верно, что «Манифест» марксисты
выпустили? У вас — нет? А достать
не можете? Эх, жаль…
— Это —
не я решаю. Откровенно говоря — я бы всех
выпустил: уголовных, политических. Пожалуйте, разберитесь в ваших желаниях… да! Мое почтение!
Самгин молчал, пытаясь определить, насколько фальшива ирония и горечь слов бывшего барина. Туробоев встал, отнес пальто к вешалке. У него явились резкие жесты и почти
не осталось прежней сдержанности движений. Курил он жадно, глубоко заглатывая дым,
выпуская его через ноздри.
Через несколько дней правительство разогнало Думу, а кадеты
выпустили прокламацию, уговаривая крестьян
не давать рекрутов,
не платить налогов. Безбедов, размахивая газетой, захрипел...
Глаза ее щурились и мигали от колючего блеска снежных искр. Тихо, суховато покашливая, она говорила с жадностью долго молчавшей, как будто ее только что
выпустили из одиночного заключения в тюрьме. Клим отвечал ей тоном человека, который уверен, что
не услышит ничего оригинального, но слушал очень внимательно. Переходя с одной темы на другую, она спросила...
— Еду мимо, вижу — ты подъехал. Вот что: как думаешь — если
выпустить сборник о Толстом, а? У меня есть кое-какие знакомства в литературе. Может — и ты попробуешь написать что-нибудь? Почти шесть десятков лет работал человек, приобрел всемирную славу, а — покоя душе
не мог заработать. Тема! Проповедовал:
не противьтесь злому насилием, закричал: «
Не могу молчать», — что это значит, а? Хотел молчать, но —
не мог? Но — почему
не мог?
— Бориса исключили из военной школы за то, что он отказался выдать товарищей, сделавших какую-то шалость. Нет,
не за то, — торопливо поправила она, оглядываясь. — За это его посадили в карцер, а один учитель все-таки сказал, что Боря ябедник и донес; тогда, когда его
выпустили из карцера, мальчики ночью высекли его, а он, на уроке, воткнул учителю циркуль в живот, и его исключили.
Он
выпустил из толстеньких пальцев орудия труда — нож, вилку, пошлепал себя ладонями по щекам и, наливая вино в стаканы, уже
не шутливо, а серьезно сказал...
Дронов рассказал, что историк, имея чин поручика, служил в конвойной команде, в конце пятидесятых годов был судим, лишен чина и посажен в тюрьму «за спасение погибавших»; арестанты подожгли помещение этапа, и, чтоб они
не сгорели сами, Козлов
выпустил их, причем некоторые убежали.
—
Выпустили меня третьего дня, и я все еще
не в себе. На родину, — а где у меня родина, дураки! Через четыре дня должна ехать, а мне совершенно необходимо жить здесь. Будут хлопотать, чтоб меня оставили в Москве, но…
Г-жа Простакова. Простил! Ах, батюшка!.. Ну! Теперь-то дам я зорю канальям своим людям. Теперь-то я всех переберу поодиночке. Теперь-то допытаюсь, кто из рук ее
выпустил. Нет, мошенники! Нет, воры! Век
не прощу,
не прощу этой насмешки.
— Но, государи мои, — продолжал он,
выпустив, вместе с глубоким вздохом, густую струю табачного дыму, — я
не смею взять на себя столь великую ответственность, когда дело идет о безопасности вверенных мне провинций ее императорским величеством, всемилостивейшей моею государыней. Итак, я соглашаюсь с большинством голосов, которое решило, что всего благоразумнее и безопаснее внутри города ожидать осады, а нападения неприятеля силой артиллерии и (буде окажется возможным) вылазками — отражать.
Горничная отвечала ей из-за двери, что Кирила Петрович
не приказал ее
выпускать.
Когда начальник тюрьмы сам
выпустит заключенного, когда миллиардер подарит писцу виллу, опереточную певицу и сейф, а жокей хоть раз попридержит лошадь ради другого коня, которому
не везет, — тогда все поймут, как это приятно, как невыразимо чудесно.
Некоторые из этих выражений и подобные им, например «вытравливать (вместо
выпускать) канат или веревку» и т. п., просятся в русскую речь и
не в морском быту.
Если
не нам, то американцам, если
не американцам, то следующим за ними — кому бы ни было, но скоро суждено опять влить в жилы Японии те здоровые соки, которые она самоубийственно
выпустила вместе с собственною кровью из своего тела, и одряхлела в бессилии и мраке жалкого детства.
— Пусть попробует он, окаянный антихрист, прийти сюда; отведает, бывает ли сила в руках старого козака. Бог видит, — говорил он, подымая кверху прозорливые очи, —
не летел ли я подать руку брату Данилу? Его святая воля! застал уже на холодной постеле, на которой много, много улеглось козацкого народа. Зато разве
не пышна была тризна по нем?
выпустили ли хоть одного ляха живого? Успокойся же, мое дитя! никто
не посмеет тебя обидеть, разве ни меня
не будет, ни моего сына.
—
Выпустил, правда твоя; но
выпустил черт. Погляди, вместо него бревно заковано в железо. Сделал же Бог так, что черт
не боится козачьих лап! Если бы только думу об этом держал в голове хоть один из моих козаков и я бы узнал… я бы и казни ему
не нашел!
Нахватают, напросят, накрадут всякой всячины, да и
выпускают книжечки
не толще букваря каждый месяц или неделю, — один из этих господ и выманил у Фомы Григорьевича эту самую историю, а он вовсе и позабыл о ней.
Пасмурно, мутными глазами глядела на всех Катерина и
не находила речи. «Я сама устроила себе погибель. Я
выпустила его». Наконец она сказала...
Тут прибавлю еще раз от себя лично: мне почти противно вспоминать об этом суетном и соблазнительном событии, в сущности же самом пустом и естественном, и я, конечно,
выпустил бы его в рассказе моем вовсе без упоминовения, если бы
не повлияло оно сильнейшим и известным образом на душу и сердце главного, хотя и будущего героя рассказа моего, Алеши, составив в душе его как бы перелом и переворот, потрясший, но и укрепивший его разум уже окончательно, на всю жизнь и к известной цели.